Просмотров: 188

Тенгрианская традиция

В храме или в супермаркете — человек всегда остается са­мим собой, вера человека не может быть больше его самого, и довольно часто приходится видеть, как религия становится предметом потребления, объектом торговли, орудием манипулиро­вания или способом компенсировать комплекс неполноценнос­ти. Мы можем быть мусульманами, атеистами или агностиками, но помнить о сокровенном — это значит всегда быть согретым теплом очага, зажженного тысячи лет назад. Тенгрианская традиция отличается от эсхатологической ре­лигии Последнего Откровения манифестационизмом: Высшее начало в этой традиции манифестирует, проявляется, воплоща­ется в мире. Ислам же придерживается креационизма: Бог тво­рит мир из ничто, оставаясь трансцендентным, абсолютно уда­ленным от него. Человек, в свою очередь, как наместник Алла­ха на земле поставлен над тварным миром. Эзотерический (суфийский) ислам стремится смягчить этот жесткий креационизм, по — своему интерпретируя кораническое «Я ближе тебе, чем твоя яремная вена» (50:16). Да и антропо­центризм ислама ставится под вопрос хадисами вроде следую­щего: «Муравей укусил одного из великих пророков древности, и пророк повелел сжечь жилище муравьев; тогда Бог открылся ему, говоря: тебя укусил муравей, но ты сжег тварей (таких же, как ты сам), которые праздновали во славу Господню». И все-таки суфию Идрис Шаху не нравится этимология слова «суфий» от «суф» — «шерсть», связанная с животным символиз­мом и напоминающая о шерстяных, точнее, войлочных одеяни­ях и одеяниях из шкур суфийских дервишей средневековья. Вернемся к нашей теме. Тюркская культура охотников, ско­товодов и воинов не просто хорошо знает жизнь природы из по­вседневных наблюдений, но и остро ощущает интуицию един­ства всей органической жизни, сотворенного мира, всех существ, которые как и человек рождены для жизни и смерти. Кажется, писатель — натуралист Сетон — Томпсон сформулировал парадок­сальную мысль: «Нет человека добрее, чем настоящий охотник, тот, кто охотится ради пропитания, а не ради забавы». Любовь такого охотника к живой природе — это не абстрактный прин­цип, а постоянное состояние человека, который воочию видит радости и трагедии из жизни зверей, понимает, что и сам он в любой момент может оказаться чьей — то добычей. И все — таки, слушая казахские кюи о животных и птицах, не­возможно избавиться от ощущения: тонкое знание поведения животных, откровение единства органической жизни и братства в смерти — это еще не все. Есть нечто более глубокое и сильное в отношении кочевников к природе, что заставляет наших «друзей» из среды академического российского восто­коведения морщить «арийские» носы: «Тюрки еще не выдели­лись из природы». М. Элиаде, всегда выступавший против цивилизованного третирования древних традиции «неисторических» народов, напря­мую связывает животный символизм христианства (в котором евангелисты, например, символизируются зверями и птицами) с подобным символизмом «охотничьих» религий древности, основ­ной чертой которых является «мистическая солидарность меж­ду человеком и животным». Анализируя шаманский костюм, изображающий зверя или птицу, а также обычай шамана имитировать голоса и повадки птиц и зверей, М. Элиаде отказывается рассматривать это явле­ние как одержимость (психическое заболевание) или как регрес­сию к более низкому биологическому уровню. «Язык животных является только вариантом «языка духов», тайного шаманского языка… Присутствие духа-помощника в облике животного, ди­алог с ним на тайном языке или воплощение шамана в этого духа — животного — это дополнительные доказательства того, что шаман способен покинуть свое человеческое состояние, т.е. что он может «умереть»… Каждый раз, когда шаману удается про­никнуть в образ бытия животного, он как бы восстанавливает ситуацию, существовавшую в те далекие мифические времена, когда еще не произошел раздел между человеком и животным миром». Разговор шамана с животным, их дружба — это мистичес­кое явление, составляющее доэкстатическую фазу ритуала. «Шаман не может покинуть свое тело и отправиться в мисти­ческое путешествие, пока не обретет, благодаря своей близос­ти с животными, непосредственность и блаженство, которые недостижимы в его мирской повседневной жизни. Полученные в результате дружбы с животными существенные переживания выводят шамана из общего состояния «падшего» человечества и позволяют снова войти в Шиа Бетрае, описанное райскими мифами». Образы казахского Жеруюка, где жаворонок вьет гнездо на спине у овцы, и христианского рая, в котором мирно сосуще­ствуют лев и ягненок, восходят к одному представлению. В этом ключе следует понимать и скифский звериный стиль, и много­численные «животные» метафоры тюркской традиции, и иерогамию (священный брак) героя -первопредка с волчицей, змеей или лебедью в тюркских генеалогических легендах и эпосах, и казахские «звукоподражательные» имитационные кюй о птицах и животных. Как считает М. Элиаде, поведение шаманов, если рассматри­вать его с их собственной точки зрения, есть проявление высшей духовности, выражающее последовательную идеологию нема­лого величия. «Мифы, на которых построена эта идеология, при­надлежат к самым прекрасным и глубоким мифам из существу­ющих; это мифы о рае и падении, о бессмертии изначального человека и его беседах с Богом, о происхождении смерти и от­крытии духа (в любом смысле этого слова)». Шаман владеет тем же искусством, что и Соломон  Сулейман, в исламе признаваемый пророком. Он знает язык живот­ных, прежде всего язык птиц, т.е. он познает тайны Природы, обретает пророческие способности. Иначе говоря, человек мо­жет вступить в общение с животным, растительным или мине­ральным миром, только вернув себе состояние райского Адама, человека до грехопадения, знавшего имена всех сущностей. Овладевая языком животных или птиц, подражая им, чело­век вступает в диалог не просто с конкретным живым существом, равным ему по происхождению, но и с высшей реальностью. Традиционалист, исследователь ислама и других традиций Ф. Шюон, оставивший цивилизованный мир и отказавшийся от сво­его имени, чтобы провести последнюю часть жизни среди индейцев-сиу, цитирует письмо Джозефа Э. Брауна: «Для тех, кто смот­рит на традиции краснокожих со стороны или глазами образо­ванного разума, часто бывает трудно понять их пристрастие к животным и озабоченность по поводу всех вещей во Вселенной. Но для этих людей, как и для всех традиционных людей вооб­ще, каждый сотворенный объект является важным просто пото­му, что им известна метафизическая связь между этим миром и миром реальным. Ни один объект для них не есть то, чем он кажется, но является лишь тусклой тенью Реальности. По этой причине каждый сотворенный объект есть wakan, т.е. священ­ный, и обладает силой в соответствии с благородством той ду­ховной реальности, которую он отражает… и каждый объект вызывает уважение, поскольку особая сила, которой тот обла­дает, может быть передана человеку, ибо всякая вещь находит себе двойника в человеческой душе». Ту же истину индуизм понимает так: существует множество миров, связанных между собой через центр, подобно тому, как бусины нанизаны на нить или кольца детской пирамидки надеты на ось. В нашем мире человек является субъектом, способным познать себя и мир, реализовать архетип Царя мира, отожде­ствиться с его Центром. Но эта способность является виртуаль­ной, ее реализует лишь тот, кто движется по Пути инициации, основная же масса людей, особенно в нашу эпоху, не реализует­ся духовно, оставаясь на периферии реальности. В других мирах не человек, а иные существа или природные феномены являют­ся субъектами. Миры могут сообщаться друг с другом только через ось, своими центрами. Соответственно человек способен вступить в контакт с другими мирами, только реализовав свою субьектность, встав в Центр мира. Поэтому шаманы на первом этапе своего путешествия в духе отправляются к Центру мира, к Мировому Дереву, а уж затем по вертикали оси попадают в верхние или нижние миры. Ми — радж пророка Мухаммада построен по этой же двухступенча­той модели: с периферии мира к его Центру, а затем вверх по Оси. Коркут поздних легенд, побывав во всех углах мира, воз вращается к центру мира — на Сыр — Дарью. Здесь, плавая по реке, он исполняет кюй, при звуках которых замирают живот­ные и весь мир, останавливается время. Казахские музыканты — наследники Коркута — не просто имитировали в музыке повадки, движения и голоса гуся, лебе­дя, верблюдицы, соболя, медведя, собаки, скакуна и т.д. Явля­ясь людьми Традиции, прошедшими духовную инициацию, они за жизнью существ нашего мира проницали другую реальность, угадывали, расшифровывали надчеловеческий священный смысл, проекциями которого на человеческий план являются обычные животные, птицы или стихии. Они «глазом сердца» прозревали качества, силы и аспекты, отражением которых являются эти существа и феномены. Таким образом, Камень способен одарить человека своей надежностью и постоянством, Волк — неукротимостью и верностью в дружбе и любви, Гусь -жертвенностью и храбростью, Лебедь — чистотой и высотой помысла…

Наверное, вершиной казахской традиционной музыки о при­роде является кюй Таттимбета «Саржайляу». По словам кюйши и писателя Таласбека Асемкулова, этот кюй воспевает не конк­ретную «золотую летовку» нашего физического мира, а красоту и гармонию мира, недоступного земному человеку. Подтверж­дением такой интерпретации кюя является утраченная в устной передаче техника этого произведения, построенная на постоян­ном использовании не чистых тонов, а ¾  тоновых и обыгрыва­нии тембра. Среди известных широкой аудитории мастеров шертпе — кюя лишь Магауя Хамзин сохранил отголоски первоначаль­ного образа кюя.

Индийский суфий и музыкант Хазрат Инайят Хан в своей работе о воспитании детей пишет: «Для умственного развития ребенка величайшее значение имеет знакомство с природой. Его не следует облекать в форму урока; это следует делать во вре­мя дружеской беседы. Расскажите ребенку о растениях, дере­вьях, насекомых, птицах, животных…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.