Просмотров: 6

Об императивах современного политика

Быть нравственным политиком, политиком «с человеческим лицом» — одна из важнейших и одновременно сложнейших задач, стоящих сегодня перед современным политиком. Придать политике нравственный облик. Но здесь проецируется проблема: а возможна ли вообще, в принципе, «нравственная политика»? «Нравственная политика» -это что: реальная возможность или утопия, благое, но неосуществимое пожелание?

У многих (начиная с Макиавелли) такая возможность вызывает сомнение. Политика, по природе своей, считает Макиавелли, есть ненравственное дело. У политика другие задачи, другие критерии успеха. Любопытно, что многие, наблюдая современную политическую практику (деятельность и поведение иных чиновников или депутатов), часто (правда, с сожалением), констатируют, что Макиавелли прав. Наш ответ — иной. Нравственная политика возможна! И сочетание это не оксюморон, не бессмыслица.

Что подразумевается в тезисе «нравственная политика -это политика, ограненная нравственностью»? Нравственной мож­но назвать ту политику, которая стремится максимально (для данных исторических условий) минимизировать насилие. Не­насилие — насколько возможно, насилие — насколько не­обходимо (да и насилие-то — в максимально мягких и гуман­ных, для данного времени, формах!).

Под нравственным политиком мы понимаем того, кто по­стоянно думает о границах и мере насилия, о его максимальном снижении и сужении, о цене прогресса, о человеческой составля­ющей развития.

Ненравственный политик предстает в общественном созна­нии как политик, максимизирующий насилие, возводящий его едва ли не в абсолют: «лес рубят — щепки летят». Он вообще исключает из сферы своего рассмотрения моральные аспекты, проблему «цены прогресса». «Человек — винтик», «человек -деталь социальной машины», «незаменимых (человеко-дета­лей!) у нас нет», «человек — не цель, а средство общественного развития» — вот максимы, вот установки такого политика.

В ключе данных умозаключений, нравственная политика -та, которая способствует развитию максимально возможной (для данных условий) «самости» человека, его всестороннему и уни­версальному развитию (развитию не в качестве детали-винтика социальной машины, а в качестве главного субъекта историчес­кой практики). Нравственная политика видит в человеке не подданного, а гражданина и обеспечивает культурное, социаль­ное и политическое развитие людей (что является условием действительной свободы ).

Таким образом, нравственная политика есть, по сути, сино­ним демократической и гуманистической политики. Правда, некоторые политики заявляют, что все эти призывы к «максимальной минимизации насилия», к размышлениям о «мере насилия», «цене прогресса» приведут лишь к снижению эффективности и результативности политики. По их мнению, главными выступают интересы государства, а не судьбы отдельных инди­видов. Один известный генерал сказал в недавнем заявлении по телевидению, что репрессии командного состава перед войной были, с моральной точки зрения, не слишком приятны, но зато они оказались сверхрезультативны с политической точки зрения: ста­линский СССР оказался единственной страной, где не было 5-й колонны. Подтекст тут в том, что не следует чересчур переживать, что были уничтожены многие невинные люди: вместе с ними уничтожили и потенциальных предателей. Вот он, главный и страш­ный принцип безнравственной политики: лучше уничтожить сот­ню подозреваемых, безвинных, чем дать шанс одному «виновно­му» гулять на свободе («лес рубят — щепки летят»!).

Иначе ставили вопрос о соотношении морали и политики классики политико-философской мысли, иначе подходили к нему, иначе его решали.

«Государство, — писал Платон, — возникает, как я полагаю, когда каждый из нас не может удовлетворить себя сам, но во многом еще нуждается… Каждый человек привлекает то одно­го, то другого для удовлетворения той или иной потребности. Испытывая нужду во многом, многие люди собираются воедино, чтобы обитать сообща и оказывать друг другу помощь… Та­ким образом, они кое-что уделяют друг другу и кое-что получа­ют, и каждый считает, что так ему будет лучше… Кто-нибудь будет земледельцем, другой строителем, третий — ткачом…» .

То есть не государство формирует, создает индивида, а ин­дивид — государство. Не потребности государства, социума определяют и подчиняют все остальное, а — потребности и интересы индивидов. Индивиды ищут наилучшие способы и формы удовлетворения своих потребностей — и потому созда­ют государство. Индивид ищет, как ему (а не какому-то там «государству») будет лучше.

В общем, не индивид выступает материалом, «средством» для государства, а государство выступает для индивида «сред­ством» решения его, индивида, проблем. Именно с этой посыл­ки начинает Платон развертывание своей концепции.

И еще одна чрезвычайно важная сторона сократовско-пла­тоновской теории государства. Согласно Платону, создаваемый индивидами институт государства, главным образом, служит для того, чтобы «оказывать друг другу помощь», а не подавлять одних («слабых») в угоду другим («сильным»), как о том со­общал нам задолго до Макиавелли Фрасимах. «Первичное» государство, по Сократу и Платону, это институт взаимопомощи. И потому в нормальном, «здоровом» государстве нравствен­ность и есть единственно нормальный способ взаимоотношения людей. В этом кроется причина значимости для Сократа и его учеников моральных ценностей, заставляющая человека ставить нравственные принципы превыше всего.

Таким образом, и Сократ, и Платон представляли, что «нор­ма», «идеал», «сущность» государства — это институт взаимо­помощи, что государство — это, прежде всего, нравственный институт.

С точки зрения двух великих умов античности, ответ на вопрос, что есть «справедливость» применительно к государ­ственному устройству, таков: справедливое государство — это сообщество людей, организованное на принципах нравственнос­ти. А отсюда неумолимо следует ответ и на другой, поставлен­ный «Сократом — Платоном» вопрос: что значит «справедли­вость» применительно к деятельности «отдельного человека»? Это — деятельность по сохранению и развитию института вза­имопомощи людей. «Справедливость» в этом аспекте означает исполнение каждым своих специфических функций по поддер­жанию этого социального единства. Таким образом, условием существования «справедливого» государства является добросо­вестное исполнение каждым своего дела в общем комплексе взаимополезных дел индивидов и обретение своей собственной ниши в конкретном социуме. Исходное, «первичное» государство возникает как институт взаимопомощи людей, создаваемый людьми и для людей, как нравственное человеческое сообще­ство равных друг другу субъектов.

Вот почему, думается, политик современной формации, жела­ющий быть «демократом» и «гуманистом», не может не разде­лять все эти идеи Сократа и Платона.

Они, между прочим, представляются нам великолепным про­тивоядием против тех макиавеллиевских размышлизмов (вы­зывающих бурное одобрение у значительной части современно­го политического бомонда), в которых на разные лады перепе­вается идея, что нет в человеческом мире ценности выше, чем государство, что все должно измеряться интересами государ­ства, что интересы сохранения и усиления государства оправды­вают любые средства. Человек имеет право, пафосно провозгла­шает Макиавелли, «ради сохранения государства, поступить против верности, против любви к ближнему, против человечности…»; «пусть князь заботится поэтому о победе и сохранении госу­дарства — средства всегда будут достойными и каждое будет одобрено».

С точки зрения Макиавелли, государство является высшей целью человеческого общежития. В силу какой причины он утверждает, что все остальное по отношению к государству вы­ступает только как «средство»?

Причина — его образ жизни государственного чиновника, до­бавим — добросовестного государственного чиновника, самоот­верженно (до поры до времени) служившего своей государ­ственно-чиновничьей корпорации. Для госчиновника, для госбю­рократа в служении государству — весь смысл его жизни, для него оно на самом деле — высшая цель и высшее божество. И потому бывший секретарь флорентийской Коллегии по военным и иностранным делам в своем «Государе» сформулировал, не отдавая себе, впрочем, в том отчета, не что иное, как кредо, или философию государственной бюрократии — полагая, что формулирует общие принципы, выражающие суть социальной жизни и отражающие интересы абсолютного большинства граждан.

Мы, спустя пять веков, минувших после рассуждений флорен­тийского мыслителя, располагаем итогами опыта, которого не было и не могло быть у него — опыта деятельности «великих» государ­ственников, легко перешагивавших, в соответствии с его рекоменда­циями, через нравственные нормы — Фридриха II, Наполеона, Гит­лера, Пол Пота и др. Ему, наверняка, трудно, а то и невозможно было представить, какие реки крови прольют, сколько грязи в исто­рию понанесут эти верные последователи идей его «Государя».

Современные философы и теоретики политики высоко ценят платоново начало политике-философской теории государства. Платон выделил в человеческом сообществе то, что держит его, что составляет самую глубокую суть его единства, его целостно­сти. И эту самую глубокую суть общества он видит во взаимо­помощи, во взаимосвязи людей. Он видит эту суть в единстве специализированного, разделенного между индивидуумами труда. Это — то, на чем держатся и древние, и все современные общества. Устраните эту «взаимопомощь», разрушьте это един­ство разделенного труда — и общество рухнет.

И эту суть общества можно разглядеть и в сложнейших пе­реплетениях связей и отношений общества нашего, XXI века. Просто она была ясней, прозрачней на ранних этапах развития человечества, и потому столь уверенно на нее указал Платон. Единство разделенного труда в обществе обладает экономичес­кими, политическими и культурными характеристиками. Но как система взаимосвязи и взаимопомощи равных (но не одинако­вых; можно, пожалуй, сказать — одинаково важных для обще­ства и друг для друга) субъектов — это, повторяем, по мнению Платона (и по нашему — тоже), нравственный институт.

И реальное государство, реальное общество должны соот­ветствовать этой своей сущности, своей «норме», своей «идее» — они должны быть нравственными институтами. И «отдельные люди», индивиды, живущие в такого рода «институтах», долж­ны отражать их суть — должны быть нравственными субъектами, должны быть людьми, руководствующимися принципами справедливости и морали.

Вот почему «нравственная политика» не фантом, не утопия, не бессмыслица, но вполне реалистическое, возможное и желанное дело, хотя в нашу эпоху и весьма трудноосуществимое. Это не принципиально «невозможное», а почти «невозможное» сегодня, благодаря отчаянной смелости и самоотверженности действительно выдающихся политиков, станет «возможным» завтра.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.